Борис Акунин: «Связь с российским читателем дороже и важнее денег»
В очередном форуме «Словоново», который пройдет с 23 по 25 октября, примет участие писатель Борис Акунин (Григорий Чхартишвили). Он выступит перед гостями в рамках собственного творческого вечера, а также станет участником круглого стола «Искусственный интеллект. Как он меняет культуру, образование, общественную жизнь и способы коммуникации». Борис Акунин участвовал еще в самом первом «Словоново», в 2018 году. Теперь он возвращается на волне интереса к новым книгам — «Поколение М» и «Книге Эрики». Недавно на slovonovo.me вышла рецензия Бориса Барабанова на «Поколение М», а теперь у него появилась возможность расспросить писателя о романе, о новых издательских и просветительских проектах и об искусственном интеллекте, конечно, тоже.
— Начать хотелось бы с романа «Поколение М». Когда я его читал, мне поначалу показалось, что я буквально погребен под грузом деталей о 1972 и 1982 годе. И у меня вопрос: как вы собирали все эти «приметы времени», все эти цвета, запахи, передовицы газет, марки машин — это все ваша хорошая память? А что еще? Материалы музеев и библиотек? Информация от подписчиков ваших ресурсов?
Я опирался на собственные воспоминания — у меня очень хорошая память на приметы времени. Меня удивляют люди, которые плохо помнят про свою жизнь, в каком году что было. Одна из радостей моего лондонского существования — выпивать с Б.Г. Он начинает петь свои песни — какая вспомнится, из разных времен. Я всегда занудно спрашиваю: Боря, это в каком году написано? А он точно ответить почти никогда не может — поэт. Я же, наоборот, прозаик. Для меня без привязки к времени событие остается не в фокусе. Время определяет и объясняет очень многое. Ну и, конечно, собирая материал для «Поколения М», я внимательно изучал периодику соответствующего года. Она не только давала фактуру, но и включала механизм моей эйдетической памяти. Что-то забытое всплывало само собой.
— «Поколение М» очень подробно реконструирует повседневность прошлого: песни, одежду, еду, анекдоты, язык. Но современную Россию вы уже много лет наблюдаете издалека.
Мы живем в интернетные времена. Когда я жил в Москве, я, знаете, тоже не то чтобы особенно ходил в народ. Точно так же сидел у монитора да общался с людьми моего круга. И сейчас общаюсь. Еще были встречи с читателями. Ну, так они и сейчас есть. С российскими — через интернет. Мир стал в сто раз шире и в сто раз теснее, чем в 1972 году.
— В самом начале романа герои участвуют в любительском спектакле, и каждому достается театральное амплуа — Герой, Злодей, Проказница, Эксцентрик, Наперсница и так далее. Потом мы встречаем этих людей через десять, двадцать, тридцать и больше лет. И возникает ощущение, что в семнадцать лет они получили от вас не только сценические, но и жизненные роли. Насколько человек вообще способен выйти из однажды доставшегося ему амплуа? Как я понял из вашей книги — не особо способен.
Не все мои персонажи остаются в первоначальном амплуа. Некоторые от него с годами довольно далеко отходят. И Герой оказывается не героическим, и Эксцентрик не эксцентричным. По моим уже весьма многолетним наблюдениям человек может очень сильно измениться под воздействием внешних обстоятельств и внутренней работы, но при этом есть некие базовые черты, которые являются врожденными и остаются на всю жизнь. А еще на каждого падает некий отсвет — солнечный, лунный, туманный, кромешный. Кисмет, карма — не совсем выдумка. Что-то такое есть.
— Первая глава романа — это 25 мая 1972 года. Параллельно происходит визит Никсона в Москву и разрядка в отношениях СССР и США. Героям 17, впереди у них и у страны еще полвека, а одной из следующих точек романа станет 2022 год. В дискуссиях о том, как могла бы пойти история, любят поминать «эффект бабочки» в «И грянул гром» Брэдбери. Если внимательно посмотреть на ваш 1972 год, можно ли найти там событие, деталь или развилку, которые должны были бы сложиться иначе, чтобы в итоге не случился 2022-й? Или 2022-й там уже в каком-то смысле запрограммирован?
Зачем уходить так далеко в прошлое? После 1972 года было столько всяких развилок. Развилка, после которой 2022 год стал неизбежен, расположена ближе. Я много думал об этом и пришел к выводу, что точкой невозврата стало решение Ельцина ввести войска в Чечню. Путь назад, в империю, по-моему, стартовал с этой точки. Бабка за дедку, внучка за бабку, и пошло-поехало. Роковой вопрос российской государственности — «единость и неделимость». На ней ломается всякая либерализация. Сепаратизм — паническая кнопка — задний ход. Что в 1863 году, что в 1994-м. До тех пор пока Россия не превратится в полноценную федерацию или даже конфедерацию, из которой каждый субъект может выйти без страха перед карательными мерами, так всё и будет.
— И в продолжение предыдущего вопроса… Вы пишете о своем поколении: «если мы не уберегли свободу, то кроме как на самих себя пенять не на кого». А что именно ваше поколение не сделало? Когда была последняя развилка, на которой оно еще могло поступить иначе?
Надо было в девяностые, когда появилась реальная возможность участвовать в общих делах, не увлеченно строить свое личное благополучие, а заниматься политикой. Она казалась нам делом грязным, имелись занятия поинтересней. В результате политику приватизировали люди, которые грязи не боялись. Лично я спохватился, только когда начался захват НТВ. И было уже поздно.
— В реальности 2002 года — поворотного для Вашего романа — трудно было представить российский книжный магазин без книг Бориса Акунина. Полки буквально ломились от них. Спустя двадцать с небольшим лет Ваши книги из российских магазинов исчезли, не ровен час, их начнут жечь. Что из случившегося за последние годы показалось бы вам в 2002-м совершенно неправдоподобным?
Да всё. Я помню, как сидел в начале 2000-х за столом с Егором Гайдаром, который описывал подобные апокалиптические сценарии, вплоть до угрозы ядерной войны, и думал про себя: совсем человек от реальности оторвался. Какая ядерная война? Сейчас, думал я, пропорция среднего класса подрастет, пирамида Маслоу повыше поднимется, запрос на демократию увеличится, и всё станет норм.
— Вам известна судьба ваших убранных с полок книг? Что конкретно с ними происходит?
Судя по вторичному рынку, их потихоньку растаскивают со складов, где они лежат под арестом, и пускают в оборот. Ну и пусть.
— Вы создали книжный клуб и издательство «BAbook», где теперь выходят не только ваши книги. Как вы считаете, может ли в наше время возникнуть полноценная русскоязычная литературная экосистема, для которой Россия не является обязательным центром — ни как рынок, ни как территория, ни как источник культурной легитимности? Или русская литература за пределами России неизбежно остается эмигрантской?
А зачем отказываться от российского читателя? Только из-за того, что он со своих карточек не может покупать наши книги? Дмитрий Глуховский совершенно правильно поступил, что вывесил свой последний роман в открытый доступ. Российские читатели теперь его прочтут. Я месяц назад сделал то же самое со своей книжкой. Только у нас на BAbook ее скачали больше 200 тысяч человек. А еще мы все время публикуем на сайте наши бестселлеры — тоже бесплатно. Чтобы люди в России могли их читать. Связь с российским читателем дороже и важнее денег. В России, правда, сейчас очень ограничена свобода — как издательская, так и писательская. Люди должны себя цензурировать, а это для литературы не годится. Поэтому я запустил проект, бесплатный, то есть доступный и для россиян: начинающие авторы присылают мне свои тексты. Поток рукописей колоссальный. Несколько человек я возьму в «аспиранты», поработаю с ними, помогу пуститься в автономное плавание. А для остальных мы скоро откроем особый филиал издательства, где каждый сможет публиковать и продавать свои книги сам. Если человек из РФ или Беларуси — под псевдонимом. Мне не кажется, что русская литература разделилась на метропольную и эмигрантскую. Скорее на свободную и несвободную.
— Вы участвуете в «Словоново» — приезжаете в одно из мест, где регулярно собираются русскоязычные писатели, журналисты, художники, оказавшиеся в разных странах. Скажите, а им вообще нужно объединяться? Существует ли сегодня русскоязычная интеллектуальная среда вне России — или язык и обстоятельства отъезда еще не делают людей сообществом? И если она есть, то что должно остаться после фестивалей и встреч, кроме ощущения «мы не одни»?
Что за сиротские настроения, Борис? «Мы не одни» — и всхлипнуть. Такое ощущение, что вы чувствуете себя в какой-то изоляции. Я ничего подобного не ощущаю. Наоборот. Людям в России очень не хватает свободного слова и свободной культуры. Мы должны не ныть или себя жалеть, а пользоваться тем, что мы на территории свободы и можем свободно работать. Русская культурная среда, конечно, существует — только она переместилась в интернет. Всех же раскидало по свету. Но встречаться, видеть друг друга, общаться с живой аудиторией очень приятно. Что должно оставаться после фестивалей? Да примерно то же, что остается от посиделок в хорошей компании. Нужно ли объединяться? Ну, писателям это трудно, очень уж одинокое ремесло. Но ради чего-то хорошего – почему нет?
— На «Словоново» вы будете участвовать в круглом столе, посвященном искусственному интеллекту. Не буду вас спрашивать, может ли ИИ написать роман. Спрошу, сможет ли ИИ написать хороший роман, который тронет людей, как «Война и мир» или «Мастер и Маргарита»? Может, не сегодня, но со временем…
Самому интересно. ИИ так быстро развивается, что всё может быть. Напишет — и замечательно. Что плохого в том, что хорошие романы будет писать машина? По крайней мере она в запой не уйдет. А для живого писателя это будет значить, что придется писать так, как машина не напишет. Это очень интересная творческая задача. Я, кстати, на конкурсе, про который говорил, объявил: мне всё равно, кем будет написан текст — человеком или машиной. Главное, чтобы результат мне понравился.
— А можете перечислить, где в вашей жизни сегодня присутствует ИИ? Может быть, не только в работе, но и на бытовом уровне.
Я без моего Чатского (так его зовут) уже обходиться не могу. В бытовых, технических, юридических, финансовых, медицинских вопросах. Не считая того, что он мне помогает в писательской работе — находить информацию, проверять какие-то вещи, изъясняться разными языками. Я освоил науку ИИ-перевода моих книг на английский. Сначала получалось не очень, а теперь уже не отличить от «человеческого» перевода. Сейчас полностью сделать перевод толстого романа, вместе с редактурой, — это 15-20 часов моей работы. На вычитку перевода, сделанного кем-то вручную, я тратил не меньше времени.
— Уже упомянутый Дмитрий Глуховский выложил в интернет «исправленную и дополненную» версию своего недавнего романа «Регистрация». Технически это можно делать сколько угодно раз, ведь для цифровой версии не нужны бумага и типография. А как вы решаете для себя, что работа над произведением закончена, и пора прекратить его совершенствовать?
Что написано — то написано. После публикации книга для меня начинает жить собственной жизнью. Я когда прослушивал смонтированную запись аудиоверсии «Поколение М», у меня не было ощущения, что это я придумал и написал. Просто вот так у людей сложилась жизнь. Даже переживал за них. В выпущенных книгах я ничего не меняю, хоть иногда и хочется. Разве что опечатку или пропущенный ляп.
Борис Барабанов для «СловоНово»
