Даша Шамина: «Салют» Ивана Вырыпаева — это новый тип литературы
29 мая в Варшаве состоялся премьерный показ спектакля «Салют» по одноименному роману драматурга Ивана Вырыпаева. Спектакль стал совместным проектом фонда Ивана Вырыпаева Teal House и театра Fulcro. Основательница театра Fulcro Даша Шамина вместе с коллегами создала сценическую версию романа.
Согласно задумке авторов спектакля, «Салют» — это пронзительная история о близости, утрате и попытке остаться живым внутри трагической исторической реальности.
Иван Вырыпаев предпослал спектаклю по своему новому тексту посвящение:
«Посвящается моим коллегам «по цеху», вынужденным покинуть свои страны из-за войн и тоталитарных режимов. Спасибо вам за вашу совесть и смелость творить в это ебанутое время. Ваня».
Следующий показ «Салюта» состоится 18 сентября в Амстердаме. А пока Даша Шамина рассказала Борису Барабанову о том, почему «Салют» — это именно роман, как новый спектакль звучит и как вписывается в ландшафт нового европейского театра.
— Даша, больше всего в анонсах «Салюта» интригует то, что спектакль создан на основе «первого романа Ивана Вырыпаева». При этом этот роман нигде не опубликован. Как правильно понимать эту строчку?
Некоторое время назад Ваня написал роман (я настаиваю, что это небольшой роман, по самой форме, структуре, однако объем может натолкнуть на мысль, что это повесть). Так вот, из романа с благословения автора мы вместе с Вадиком Королевым и Вандой Конисевич сделали инсценировку (ребята невероятно включенно и круто над этим работали). И первая репрезентация этого романа — это именно спектакль (по этой инсценировке). Мы так специально придумали, чтобы заинтересовать будущих читателей. Книга вскоре будет опубликована — сначала в материальном виде, в издательстве наших друзей «Бабель». Прямо сейчас мы работаем над редактурой текста. А после будет запущена целая цифровая платформа. Роман (и даже из спектакля это ясно) существует в совершенно особой форме, я с таким типом языка и подачи сталкиваюсь впервые, это, простите за пафос, новый тип литературы. И он предполагает новый носитель. Мы привыкли, я думаю, что основным носителем литературы является бумажная книга. Да, конечно, мы читаем в электронном виде, но это вторично по отношению к классическому носителю и продиктовано, скорее, бытовыми обстоятельствами, чем осознанной сменой носителя. А «Салют» диктует эту новую форму существования. С музыкой (честное слово, вы поймете почему) и другими нюансами, которые максимально точно передаются в цифровом мире. Я искренне верю, что идея этой платформы — очень классная.
— Понятие «роман» предполагает вполне определенную художественную форму, с персонажами, событиями, развитием сюжета. В какой степени «Салют» всему этому соответствует?
Граница между литературными формами все-таки является очень гибкой, плавающей (предлагаю не концентрироваться на школьном «повесть короче романа»). Жанр — это группировка приемов. Роман конструирует целый мир, а рассказ, или повесть сконцентрированы все же на сюжете. Так что объем здесь — причина, а не следствие. Однако в относительно недлинном тексте Вырыпаеву удается этот мир создать (и это тем более круто). В «Салюте» есть все признаки романа: построение модели мира, группировка сложных персонажей, создание определенной среды (даже – нескольких сред). Далее, что очень важно, роман — жанр принципиально открытый, жанр, который не застыл в каноне. Он постоянно впитывает новые речевые формы, новые типы сознания, новые социальные реальности и так далее, и так далее. Это, кстати, определяет и драматургию Вырыпаева, и это перешло в его прозу в полной мере. То есть, «Салют» абсолютно соответствует этому, самому, пожалуй, важному критерию открытости. Этот текст буквально заканчивается словами “Продолжать? Мне продолжать?”.
— Иван Вырыпаев — прекрасный режиссер. Скажите, как получилось, что это произведение он поставил не сам, а отдал Вам?
Кажется, на этот вопрос лучше меня ответил бы сам Ваня, я не хотела бы додумывать за него. Я просто перескажу хронологический сюжет. Мы с Ваней коллеги, и мы в очень хороших, теплых, дружеских отношениях. С осени прошлого года он показывал мне части будущего романа. Это было просто крышесносно, потому что получалось, что я смотрела что-то вроде литературного сериала. Тут, кстати, надо сказать, что каждая глава — не только развитие и продолжение истории, но может рассматриваться и как законченное произведение и восприниматься отдельно, как бы такой отдельный рассказ. На каком-то этапе, мне кажется, тогда было написано чуть меньше половины, Ваня позвонил мне и предложил делать спектакль с Вадиком и Вандой. Прежде всего, я поклонница Вадика много лет, и очень хотела с ним поработать, а знакомы мы на тот момент были очень формально. И про Ванду я слышала много прекрасного. Ну и вообще, кто от такого отказывается, серьезно? Конечно, я согласилась сразу. Потом Ваня мне уже рассказал, что это все Ванда. То есть, это она пришла к нему и предложила сделать спектакль с ней и Вадиком по какой-то из существующих вырыпаевских пьес. Но Ваня сказал что-то вроде «у меня есть для вас что-то новое!». И вот дальше все закрутилось, и теперь он уже нам всем показывал новые части романа, мы сделали первую читку (роман еще не был окончен) в Тель-Авиве, Ваня читал в «Бабеле», и Вадик и Ванда были там, ну и дальше все полетело.
— В концепции театра Fulcro указано, что он занимается «исследованием катастроф человечества». Понимаю, что вряд ли стоит эту формулировку интерпретировать буквально, но все же, в какой степени ей соответствует «Салют»?
О, да, наши спектакли очень отличаются от “Салюта” как по форме, так и по содержанию. Обычно это большая форма с большим количеством актеров, не меньше 11, а в последнем нашем спектакле — 27 человек на сцене и два режиссера. И все это про настоящий ад, Холокост, Хиросиму и Нагасаки, а следующий наш спектакль, дай бог, все получится, будет про Нанкин. Конечно, он про сегодня, но в историческом сюжете о нанкинской резне…. Ну, в общем, «Салют» другой совсем. Однако почти все действие «Салюта» (и его финал особенно) развивается на фоне войны. Само слово «война» звучит там всего раз. Но там есть и про «следовать своей национальной традиции уничтожать все живое вокруг себя». В общем, если мы упускаем катастрофу, творящуюся прямо сейчас вокруг нас, то исчезает, или, как минимум, становится менее острым, например, вопрос поиска идентичности, который является, пожалуй, важнейшим экзистенциальным вопросом романа. И много чего еще.
— Вадик Королев сейчас очень востребован как актер. Как Вы думаете, почему он сейчас так нужен всем? На какой вопрос (запрос) он отвечает лучше других актеров?
Вадик — персона. В моем представлении как раз-таки хороший актер — это не «пластилин», как принято считать в некоторых кругах русской классической театральной школы, а персона. Вадик всегда Вадик, вне зависимости от того, какой характер ему предлагается в том или ином театральном или кинопроекте, ну, я так это чувствую. При этом он разный, бесконечно сложный, но всегда-всегда-всегда он. И когда происходит совпадение художественной задачи, замысла того или иного проекта именно с ним, то все работает потрясающе. Мне вообще кажется, так должно быть всегда, вот это совпадение с персоной, но в театре это все еще супер редко.
— Вадик еще и музыкант. В какой степени это выражено в спектакле «Салют»?
Это выражено, скорее, в содержании, в герое. Музыку для спектакля писал другой человек, потрясающая Настя Наассан. Она же диджей, и она же с Вадиком и Вандой на сцене все время. Это же спектакль-диджей-сет (я не шучу), и тишины там нет (ну ладно, один раз есть). Однако одна песня Вадика (самого Вадика, не написанная специально для спектакля) в «Салюте» звучит, и это моя любимая его песня. Но это придумала не я, это есть в романе. Тут надо пояснить, что каждая глава заканчивается каким-то музыкальным треком, — я же говорю, это правда совсем новая форма — и роман держится на этой музыкальной структуре, отсюда и такая радикально музыкальная форма спектакля. Так вот, последний трек, который автор включает в роман — эта песня. Конечно, Ваня не знал, что я люблю ее больше всего, это такое волшебное совпадение. У меня есть про это совпадение очень красивая история, про то, когда я поняла, как будет выглядеть спектакль. Она произошла в Тель-Авиве, где мы все были вместе на вечеринке у наших друзей и будущих партнеров этого спектакля. Но я сейчас эту историю рассказывать не буду, она слишком длинная.
— Что нужно знать о Ванде Конисевич, если ранее не видел ее спектаклей?
Ванда — молодая актриса, ученица Виктора Рыжакова, начало карьеры которой пришлось начало полномасштабного вторжения России в Украину. Ванда уехала в Польшу, и как многим эмигрантам, ей пришлось начинать все сначала. Она экстремально талантливая, тонкая, вдумчивая девушка. И еще идеальная для театра Вырыпаева (вы, не сомневаюсь, понимаете, о чем я говорю). С ней очень круто работать, она — персона, соавтор, и с Вадиком они, по-моему, идеальный дуэт, соавтор. И сейчас у нее (чего я ей очень желаю) начинается взлет как в театре, так и в кино. Вы точно скоро про нее будете много слышать.
— Спектакль идет на русском языке. Правильно ли полагать, что он понятен, прежде всего, русскоязычному зрителю?
Думаю, ближе всего и роман, и спектакль к тем, у кого материнский язык русский. Однако я бы не сказала, что только русскоязычным зрителям и читателям ясна проблематика романа. Там много универсальных вещей. Я бы скорее говорила не о носителях языка как о нашей аудитории, а о носителях определенного опыта. Это опыт как бытовой (круг людей, их, скажем так, развлечения), так и экзистенциальный (попытки познания себя и поиска смысла). Не знаю, удастся ли нам адаптировать спектакль для аудитории с другим языком. Тексты Вырыпаева не терпят субтитров, поэтому тут возможна только форма синхронного перевода. А роман точно будет переведен на несколько языков.
— Спектакль «Салют» живет в Европе среди других спектаклей на русском языке, часть которых — типовые антрепризы, которые строятся на актере — звезде из телевизора, другая часть — современный, актуальный театр, который строится на актере и/или режиссере с уже случившейся огромной популярностью. Что дает вам силы выходить к публике с таким достаточно смелым, сложно классифицируемым материалом почти на два часа сценического времени?
Есть два подхода к маркетингу и продажам культурных проектов. Простите, я тут буду немного цинична ведь вопрос, я чувствую, именно об этом: «Как билеты-то продавать?». Первый — это то, что вы описываете, то есть, всегда про продажу «лица» или «имени». И неважно, в антрепризе ли это или в актуальном современном театре (аудитории разные, а сам принцип продаж одинаковый). А второй — это продажа содержания. Это не значит, что первый совсем исключает второй, я совершенно уверена и восхищаюсь содержательностью многих современных проектов и смелостью их создателей.
Маркетинговая стратегия исключительно на содержании строится довольно нечасто, но я искренне считаю своей миссией доказать, что это возможно. Я специально пафосно говорю. Это офигенная продюсерская задача. Но для меня же «Салют» не первый проект с таким принципом продаж. Вся стратегия нашего театра «Fulcro» в его эмигрантский период строится не на продажах «лиц». Мы как раз построили бренд, который работает на содержании и ансамблевом принципе. Люди к нам приходят не «на режиссера» и не «на конкретного актера». Они понимают стиль самого бренда и доверяют именно бренду театра. Это, на самом деле, нелегко, зато это гораздо более горизонтально, чем первый принцип. Так вот, в «Салюте» мы использовали те же техники. При том, что тут нам было попроще, все-таки у Вадика своя аудитория, а Ваня мировая звезда, и, конечно, мы это использовали тоже. Тейк «первый роман Ивана Вырыпаева» есть во многих наших рекламных материалах, но тут важно, что это связано не только с именем (хотя это, конечно, тоже), но с событием. Случилось литературное событие — великий драматург написал роман. Мы имеем честь вам его презентовать.
Возвращаясь конкретно к вопросу о том, что дает мне и нам силы… Когда-то очень-очень давно, когда я училась на первом или втором курсе журфака МГУ, у нас спецкурс, такой как бы факультатив, вел Филипп Бахтин. Тогда он еще был главредом «Esquire». И наверняка Филипп этого не помнит, и мы не знакомы с ним лично, но я его все-таки процитирую, потому что эта мысль изменила в моей жизни вообще все. Он сказал что-то вроде «делайте то, что вам самим нравится, то, что вам самим было бы интересно посмотреть, прочесть, только это, но только очень-очень честно. И если вы будете делать это честно, как минимум пара миллионов единомышленников у вас найдется. Ну а больше вам и не надо». Поэтому мы просто сделали то, что нам самим очень нравится.
— У театра «Fulcro» есть большой багаж несценических проектов, например, «Уехать остаться», «Я здесь», «Будет не будет». Они, как я понимаю, появились в переходный период между остановкой деятельности в России и пересборкой в Европе. Насколько продуктивным оказался этот период с творческой точки зрения? Можно ли сказать, что вы на самом деле совершили некие «театральные открытия вне театра»? Или это была временная форма существования?
Тут стоит сказать, что иронично проекта «Будет не будет» так и не было, он не состоялся. А вот остальные — да. Я не думаю, что это временная форма существования, совсем наоборот. Мне кажется, в современном мире, а тем более в Израиле, где все время война, и ты никогда не можешь быть уверен в том, что спектакль состоится, поиск другой формы существования театра или перформанса — объективная необходимость. Я думаю, основной критерий театра — это контакт. И мы ищем этот контакт самыми разными способами. Я очень люблю такие проекты, и мы продолжаем ими заниматься. Наш близкий человек, соавторка и моя близкая подруга Женя Натанова в рамках «Fulcro» сейчас делает спектакль-подкаст. Ну, и есть много форм. Я не думаю, что мы прямо вот открываем что-то новое, нет такой задачи. Есть задача искать разные способы контакта.
— Насколько я понимаю, Владимир Непевный снимал о «Fulcro» фильм. Готов ли он? Довольны ли вы тем, как «Fulcro» выглядит на экране?
Да, Володя долгое время снимал про нас кино, он суперпрофессионал. Я видела части, которые Володя мне показал, и не знаю, готов ли фильм целиком. У режиссера, важно сказать, сразу был ряд неких этических ограничений, и я очень ему благодарна, что он на них согласился. Это прекрасная работа. Очень-очень важная не потому что это мы, а потому что она фиксирует опыт эмиграции молодых людей, которые занимаются искусством (то есть, опыт полного пиздеца). Это больно и странно. Но и человек, и театр быстро и непременно меняются. И сегодня мы совсем другие, не те ребята, которых снимал Володя три года назад. Тогда мы играем первые спектакли в Тель-Авиве и понятия не имеем, что нас ждет. Сегодня все непросто, но по другим причинам (постоянная война вообще не стимулирует…). Но мы правда добились чего-то, нас любят, уважают, мы нашли собственную очень крутую аудиторию в Израиле, про нас слышат в других странах, мы обрели что-то вроде почвы под ногами и мы на своем месте. Теперь перед нами много других задач, да и сама наша компания пересобирается и обретает новую форму, мы очень хотим раскрываться «большому миру», и у нас есть успехи: есть «Teal House», без которого не было бы «Салюта», и мы планируем и другие совместные проекты, есть перспективные партнеры по всему миру. Это вообще заложено в самом интегральном, горизонтальном принципе существования странного явления — «Fulcro».
Борис Барабанов для «СловоНово»
Читать по теме:
