Вера Полозкова и Александр Маноцков: Можно быть в оппозиции к убийцам и благодарным своим корням
Поэтесса Вера Полозкова и композитор Александр Маноцков рассказали Борису Барабанову о своем новом альбоме «Рыжая нить», а также о том, как язык обретает поэтические формы через голос и как дети поют колыбельные игрушечным машинкам.
В 2025 году постоянная участница форума «СловоНово» Вера Полозкова выпустила сборник стихов «Lost And Found», а следом за ним — очередной совместный альбом с композитором Александром Маноцковым. Альбом называется «Рыжая нить», он доступен на всех цифровых платформах. На этот раз, работая со стихами поэтессы, дуэт обошелся только двумя инструментами — своими голосами.
— Вера, расскажи, пожалуйста, для начала о том, занималась ли ты вокалом на протяжении жизни, были ли какие-либо планы на этот счет?
Вера Полозкова:
В детстве мама меня водила на два хора — народный и академический. Соответственно, в народном мы пели всякие колядки, запевы и плачи, а в хоре им. Свешникова мы пели «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?». Я в детстве была убеждена, что если моя будущая карьера будет связана со сценой, то уж точно я буду петь. В 19 лет у меня была самодеятельная группа. Мы исполняли джазовые стандарты, а также песни Иващенко и Васильева. Мы имели большой успех на московских юбилеях и открытых квартирниках. У нас даже была собственная песня, которую мы потом отдали Светлане Сургановой, она называется «Гертруда». Саша Маноцков знал об этой моей музыкальной стороне, но до поры до времени мы по этой части не пересекались. Мне всегда казалось: где я, а где Саша? Саша пишет симфонии, оратории..
— А Вы, Саша, с Верой, наверное, познакомились, прежде всего, как с поэтессой?
Александр Маноцков:
Мы познакомились много лет назад благодаря ЖЖ. В ЖЖ, как вы помните, образовывались прекрасные компании, и вот благодаря этому общению я выяснил, что Вера пишет замечательные стихи. И вскоре у нас уже были какие-то общие затеи, тогда еще разовые.
Вера Полозкова:
Если быть точным, мы подружились на основе общей любви к обэриутам. Мы встречались и читали друг другу Хармса и Введенского. А Саша еще и открыл для меня Николая Олейникова.
Александр Маноцков:
Сборник подарил!
Вера Полозкова:
Мы даже делали целый вечер, где стучали в барабаны и читали стихи — обэриутов и свои. Саша же тоже стихи пишет, он один из моих любимых стихотворцев. И в этом качестве я его узнала раньше, чем в качестве музыканта. Когда в пандемию мы делали одну из первых наших программ, я сразу сказала, что не будет такого разделения ролей: я отвечаю за стихи, а Саша — за музыку. Мы обязательно будем читать друг друга. В начале войны Саша написал книжку детских стихов, и у нас появилась еще и такая программа: я читаю сашины детские стихи, а Саша — мои.
— В альбоме «Рыжая нить», который только что вышел, тоже много детского настроения.
Вера Полозкова:
Мои дети — наши главные слушатели. Всё, что происходит, посвящено им.
Александр Маноцков:
Одна из наших самых радикальных программ, «Lost And Found», программа, где стихи Веры Николаевны существовали в пространстве современной академической музыки, как раз отталкивалась от песенки песенки, которую сочинила Ариша, верина дочь. Мелодия была использована как главная тема, и в финале как часть музыки игрался сэмпл — эта самая песенка в собственном аришином исполнении.
Вера Полозкова:
А наша самая первая песня была написана Сашей пять лет назад на стихотворение «Колыбельная» из моей книги «Ответственный ребенок». Как говорят родители, среди детей это хит. Особенно среди мальчишек, потому что она о том, как ребенок укладывает спать свои машинки.
— А какой была самая первая музыкальная форма в вашем альянсе? Вера ведь много выступала с аккомпанирующей группой.
Александр Маноцков:
Наша, как мы ее называем, «трагическая клоунада», в первой своей итерации представляла собой стихи в сопровождении бас-гитары. И уже из этой версии выросли разные ответвления нашей программы. А теперь мы пришли к чистой a capella. При этом колыбельная остается одной из самых любимых нами форм.
Я знаю, что с популярной музыкой Вера, как вокалистка, справляется вполне успешно. Но в альбоме «Рыжая нить» перед ней стоят гораздо более сложные задачи. Она солирует, потом уходит с каким-то распевом на второй план, потом возвращается, причем, много материала сделано в фольклорной традиции, у которой есть свои каноны. Вера, тебе не было страшно?
Вера Полозкова:
Действительно, есть вещи, которые мне сложно петь. Вот, например, в этом альбоме есть песня «Бог», которая представляет собой староверский знаменный распев.
Александр Маноцков:
Точнее, это мелодия знаменного распева, гармонизованная в духе партесного многоголосия.
Вера Полозкова:
Для Саши в этом нет ничего сложного, я была на концертах, где Саша исполнял знаменные распевы, стоя на сцене в подряснике, в сопровождении колесной лиры. Саша уверен, что у всех людей такая же фантастическая музыкальная подготовка, как у него. Все читали все книги, и отличают силлабическую систему стихосложения от силлабо-тонической. А я не музыкант, я многодетная домохозяйка. Мне многие вещи было сложно постичь. В общем, Саше пришлось на протяжении полутора лет читать мне курс музыкальной теории. Спеть «Ain’t No Sunshine When She’s Gone» — это любой может. А, вот, понимать как это устроено!.. Пока мы готовили эту программу, меня несколько раз накрывало отчаяние: «Я просто это не спою!» А Саша: «Выдохни, посиди, и попробуем снова».
Александр Маноцков:
Вера преувеличивает, конечно. На самом деле, так называемый «народный» вокал — это, по большей части, просто пение естественным человеческим голосом. А пение для поэта — естественная вещь. Поэт и певец в русском языке — понятия синонимичные. Именно через голос язык обретает какие-то поэтические формы. В этом смысле я чувствую себя помощником, подмастерьем для поэта, который может озвучить собственное творчество. Бродский читал свои стихи нараспев, как чтец в церкви… Здесь я хотел бы еще добавить, что альбом «Рыжая нить» записывался live, то есть, мы пели в студии одновременно, и впоследствии не было какого-то сложного монтажа дорожек. В альбом вошли дубли, которые спеты от начала до конца.
— Чем объединен корпус стихов, которые вошли в этот альбом? Это единый цикл?
Вера Полозкова:
Некоторые тексты написаны в позапрошлом году, а некоторые 20 лет назад. И если говорить о сегодняшнем дне, то первый человек, которому я посылаю какое-нибудь свое новое, только что написанное стихотворение, это Саша. А, например, текст танго «Терем» Саша выкопал из моей самой первой книжки. Я никогда раньше не исполняла этот текст со сцены и даже не сразу поняла, откуда он взялся. Это текст 20-летнего человека. А петь его нужно 40-летнему, во многом разочаровавшемуся. Пока я пою эту песню, я как будто кланяюсь себе через половину жизни.
Александр Маноцков:
И при этом удивляешься, что ничего не изменилось.
Вера Полозкова:
Нет, я так уже не смогу. Я не смогу написать стихотворение о том, что важнее этого человека (героя стихотворения) не может быть ничего на свете. Я видела столько начал и концов, что никому больше не смогу такого написать.
— Исполнение этих произведений — это все же очень тяжелая работа. Вы двое, никаких инструментов на сцене, и перед вами — публика. Как ее обратить в свою веру?
Вера Полозкова:
Оратория «Lost And Found», с которой мы много гастролировали, исполнялась под аккомпанемент металлической перкуссии, плюс у меня под рукой был столик с жатой бумагой, из которой тоже извлекалась музыка. А первые концерты мы, как уже говорилось, играли в сопровождении одной бас-гитары. После всего этого формат a capella не представляет для нас такой уж проблемы. С публикой нам очень повезло, нас всегда поддерживают даже те зрители, которые не знают, чего ожидать от совсем новой программы.
— Мы в течение беседы уже упоминали фольклор, как категорию, с которой ассоциируется существенная часть записанных вами произведений. Думаю, не ошибусь, если скажу, что немало слушателей для простоты будут определять для себя эти песни как «русские», «народные»; это не только слова, но и мелодика, отзвуки чего-то, что идентифицируется как русское. Как чувствует себя автор, который, идеологически, исторически, физически себя от этой культуры отрезал, а творчески и даже, наверное, духовно, религиозно этой традицией питается? Насколько в вашем случае это тревожно, болезненно, тяжело?
Александр Маноцков:
С точки зрения так называемой «религии» ни что национальное не может иметь никакого значения. Представление о каком-либо «русском православии» — это ересь. Есть даже специальный термин — этнофилетизм. По-хорошему, религиозное освобождает человека от национального. Я живу в Дюссельдорфе, я часть православного прихода и для этого прихода я написал литургию — целиком на немецком языке. Хор состоит, в основном, из украинцев. Еще в России я писал песни на норвежском, казахском, древнетатарском языке. Когда началась война, я на русском языке писать вообще перестал. Это не была какая-то декларация, просто русский язык для меня «закрылся» наглухо. Исключений было два. Музыку на один из своих текстов попросил меня написать Лев Семенович Рубинштейн. И он даже успел послушать это произведение перед тем, как погиб. А второе исключение — это Вера Полозкова. Для меня внутри русского языка это какой-то, практически, остров возможности взаимодействия.
— Насколько я помню, у вас много песенного материала с украинскими текстами.
Александр Маноцков:
К счастью, после начала войны я продолжил взаимодействовать с украинскими музыкантами и писать на украинском языке. Это очень важная часть моей жизни. Но если без пафоса, то я могу сказать, что использование тех инструментов и деталей, которые ассоциируются с «народным» и «русским», это не почвенничество, а все же игра, деконструкция. Если вслушаться в то, что поет Вера, можно услышать результат, не редуцируемый до какого-либо традиционализма.
— Вера, ты хорошо знаешь российских музыкантов, которые изучали фольклорную музыкальную традицию, от Инны Желанной и Сергея Старостина до Zventa Sventana и hodila izba. Понятно, что в альбоме «Рыжая нить» есть и английская фольклорная традиция, и индийская. Но русского много. И в то же время в интервью ты говоришь: «Я туда, скорее всего, никогда не вернусь». Когда человек это поет, а ты понимаешь, что он никогда туда физически не вернется, — это даже слушать тяжело. А исполнять? Больно?
Вера Полозкова:
То, что я туда никогда не вернусь, не отменяет моей горечи. Моя мама умерла в России и похоронена в России, а я не смогла присутствовать в России, потому что в России я считаюсь страшным преступником. Но можно не находиться в России и видеть красоту в том наследии, которое нам досталось. Я испытываю огромную любовь к тому, что Саша делал с ансамблем духовной музыки «Сирин». Когда девочки из hodila izba выкладывают что-то новое, я волнуюсь так, как будто это я выкладываю. То, что у нас забрали возможность это любить, — одно из ряда преступлений режима. Можно быть в оппозиции к убийцам и при этом быть благодарным своим корням. Я глубоко уверена, что наши истоки, наши главные внутренние пружины — не агрессивные, не самоубийственные, не разрушительные, не ксенофобские. Как и у любого народа, в основе — красота, созидание, самые чистые помыслы и намерения. И это содержится в том, что из поколения в поколение передает народ. Среди прочего это феноменальное умение оплакать человека так, чтобы по нему осталась только светлая печаль, а не вся тяжесть скорби. У меня не получится с этим расстаться. В моем внутреннем мире нет вообще никакой конфронтации в этом смысле. Знаешь, у нас в Лимассоле есть такая инициатива: мы собираемся и смотрим фильмы русских непопсовых режиссеров. Просто вот есть такой человек, который арендует кинотеатр для 300 своих друзей, чтобы показывать им, например, фильмы Звягинцева, или балеты Эйфмана, или «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса. И вот когда я смотрю нечто подобное из своего нынешнего возраста и положения, я точно могу сказать, что гораздо больше про это понимаю, чем раньше. Или какой-нибудь спектакль «Р» Константина Райкина по «Ревизору» Гоголя… У меня есть определенное расстояние, с которого бесконечная цикличность ада в моей родной стране воспринимается не как приговор, а как тема для исследования. Я уже не там. И дети мои не там. У них есть возможность научиться какому-то иному алгоритму, увидеть другие сценарии и образы мышления. В середине жизни я приняла решение в этом ужасе не участвовать. Не ждать, когда моих детей арестуют за то, что они вышли с плакатами.
Борис Барабанов для «СловоНово»