Никаких «всех» не существует: о книге Григория Свердлина

Все меняется в этом мире, вот и бездомные теперь какие-то другие. Я смотрю на людей, живущих на барселонских или парижских улицах, и вижу, что теперь они выглядят совсем не так, как 4–5 лет назад. Их и бродягами-то не назовешь. Парень, который раньше жил на пустыре, теперь поставил свою палатку на поддоны на асфальтированной дорожке, что ведет между пальм к моему любимому барселонскому коворкингу, неподалеку от байкшеринга. Чистая обувь на входе, на веревке сушатся выстиранные вещи. Для меня, выросшего на стереотипах, нищие — это либо те, кого не берут на работу из-за недостатка квалификации, либо больные, либо страдающие от зависимостей. Поначалу было странно видеть в роли жителей палаточных городков относительно неплохо выглядящих людей, которые не похожи на умирающих с голоду. Иногда они одеты почти как клерки, чаще всего в их картонных стаканчиках не так много монет, и при этом у них есть сотовые телефоны. Судя по внешнему облику, эти люди защищены социально, если это, конечно, не мафия цыганских попрошаек. Нынешние бездомные выглядят так, что вроде и работа им никакая не нужна. Запросы очень низкие, а стало быть, есть все необходимое.

Недавно мы долго говорили об этом с моими парижскими друзьями — кинематографистами-эмигрантами, еще несколько лет назад  — успешными московскими рекламщиками, и договорились до того, что жизнь сегодняшних бездомных, в отличие от нашей, не связана практически ни с какой борьбой за выживание, лишена цели, а значит пуста. И кажется, мы им даже немного завидовали.

А вернувшись из Парижа, я узнал, что в Барселоне живет Григорий Свердлин, бывший директор петербургской благотворительной организации «Ночлежка» и основатель проекта «Идите лесом», помогающего антивоенно настроенным россиянам. Жизни в Европе он посвящает финальную часть только что опубликованной книги «Пункт обогрева», в которой рассказывает о благотворительности в России и о том, как его навыки пригодились в эмиграции ему и множеству людей, не желающих воевать. Вот уж кто точно знает о бездомных всё.  

В начале нулевых Свердлин впервые поехал волонтером в «Ночном автобусе» — микроавтобусе «Ночлежки», который пять вечеров в неделю развозил по Санкт-Петербургу горячую еду и одежду для бездомных. Он ожидал увидеть плохо одетых, нетрезвых людей, в основном больных и пожилых. Вместо них в очереди стояли улыбающийся пятнадцатилетний пацан, знакомые старушки из соседнего дома, которым не хватало пенсии на еду, и «мужик-работяга, одетый… в черную куртку и джинсы». Примерно треть приходивших за едой вообще были «домашними» — имели крышу над головой. На раздаче никого не просили предъявлять справку о бездомности: считалось, что от хорошей жизни в такую очередь не встанешь.

Сама «Ночлежка» появилась в Петербурге еще в 1990 году как волонтерская инициатива. Начинали с одежды и талонов на еду. Со временем появился приют, юридическая и социальная помощь, душевая, прачечная и тот самый «Ночной автобус». В 2010-м, оставив хорошо оплачиваемую коммерческую работу и потеряв в зарплате ровно в четыре раза, Свердлин устроился в «Ночлежку» работать. Первым его заданием стал «Пункт обогрева» неподалеку от Балтийского вокзала — большая палатка с тепловой пушкой, где зимой могли ночевать пятьдесят нуждающихся. В морозы набивалось и семьдесят: лучше теснота, чем улица. В первую же зиму через палатку прошли 427 человек. Среди них были выпускник детдома, женщина, несколько лет пытавшаяся доказать, что она жива после того, как родственники подделали документы ради ее квартиры, рабочий, которого оставил без денег работодатель. Кто-то только что вышел из тюрьмы, кому-то пенсии не хватает даже на еду. Человек грязный, плохо пахнущий, иногда пьяный, — не обязательно типичный бездомный. Рядом существует огромное количество людей, недавно лишившихся жилья или балансирующих на самом пороге улицы.

Свердлин быстро понял, что бездомность — не социальный диагноз, который можно поставить по запаху и одежде, а верхушка айсберга самых разных человеческих катастроф. Когда «Ночлежка» решила открыться в Москве, бездомные вдруг оказались, по замечательному выражению Свердлина, идеальным «хтоническим ужасом», вобравшим сразу все обывательские страхи: туберкулез и преступность, падение цен на недвижимость и плохую репутацию района. «Расчеловеченный Чужой» надвигался на благополучный Савёловский район. «Дело хорошее, только давайте не у нас» — вообще-то, это подход не только московский, в Нью-Йорке то же самое, но читаешь эту книгу — и начинаешь буквально ненавидеть москвичей. И ровно в тот момент, когда портрет Москвы как обители монстров почти завершен, у Свердлина происходит идеальный драматургический поворот. Во время ковида «Ночлежка» запускает акцию «Ты не один», развешивая по Москве и Санкт-Петербургу пакеты с едой. Совершенно неожиданно модный московский бар «Стрелка», олицетворение столичной творческой буржуазии, начинает каждый день передавать «Ночлежке» по 300 продуктовых наборов для бездомных.

Такие повороты в книге Свердлина происходят постоянно.

Полицейские, которые дубинками разгоняют протестующих, потом приходят в «Ночлежку» и приносят одежду для бездомных. Среди принесенного попадаются форменные полицейские сапоги, возможно, те самые, которые недавно вдавливали чью-то голову в асфальт.

Когда Свердлин клеит на заднее стекло автомобиля огромную надпись «Свободу политическим заключенным», друзья предупреждают: ему разобьют стекло или морду. При этом водители на дорогах несколько раз в день показывают ему большой палец, а под дворниками появляются записки с благодарностями.

Читая «Пункт обогрева», думаешь о грехе обобщения, о том, как нам легко мыслить категориями «бездомный», «москвич», «полицейский», «эмигрант», «оставшийся», «уехавший». «Наркоман все равно сорвется», «все проститутки — воровки» — вот это всё. На протяжении всей книги Свердлин проделывает обратную операцию и ближе к финалу формулирует: никаких «всех» не существует. Есть отдельные люди. Человек, которому ты помог, не обязан быть приятным, благодарным, не обязан правильно распорядиться полученным шансом и вообще ничего тебе не должен. Ты ему, впрочем, тоже ничего не должен. Помощь — взаимодействие равных.

После начала войны этот принцип автору приходится испытывать в гораздо более экстремальных обстоятельствах. Свердлин создает в эмиграции проект «Идите лесом», помогающий избежать мобилизации и дезертировать. Свердлин решает помогать без исключения всем, кто не хочет стрелять в украинцев, «пусть у тебя даже Z на лбу вытатуирована». «Пусть конкретный Вася или Петя останется жив и сам ни в кого не выстрелит» — пишет он. И тут выясняется, что «Ночлежка» и «Идите лесом» — вовсе не две разные биографии. Двадцать лет Свердлин занимается, в сущности, одним и тем же: пытается увидеть отдельного человека там, где гораздо удобнее увидеть категорию, слой, толпу.

Между делом «Пункт обогрева» оказывается отличным учебником по менеджменту. У него даже есть собственный курс «Управление социальными проектами». А на страницах книги, по ходу развития «Ночлежки», он рассуждает о маркетинге, учится фандрайзингу, выращивает руководителей, делегирует, сознательно борется с персоналистской моделью организации, придумывает рекламные кампании. Одно название «Нетолерантное кафе» чего стоит. «Нетолерантное кафе» — это модель предприятия общепита, где на короткий промежуток времени прекращают обслуживать какую-либо категорию покупателей, скажем, людей в джинсах или лысых, и на этом примере учат аудиторию терпимости. Когда внешние гранты начинают исчезать, «Ночлежка» учится жить на частные пожертвования; Свердлин буквально переносит в благотворительность свой опыт маркетолога.

Рассказывая о своих приключениях, автор регулярно стряхивает с себя героическую шелуху. Волонтерство дало ему ощущение смысла, которого не хватало на коммерческой работе. На работу в «Ночлежку» он пришел не потому, что услышал некий высший зов: «Я просто очень хотел быть счастливым».  Если нет сил помогать другим, нужно заниматься собой.

То же самое происходит с политикой. Свердлин не переписывает собственную биографию так, будто всегда все понимал и всегда был по правильную сторону истории. Политика в нулевые казалась большинству его друзей «маргинальной историей, уделом городских сумасшедших». Сам он интересовался ею куда больше своего окружения, но все равно задает самому себе неприятный вопрос: «В конце концов, заткнулся же ты в 2014-м, когда Россия оккупировала Крым?» Где проходит граница допустимого компромисса? И где вообще заканчивается благотворительность и начинается политика?

«Ночлежка» была не только способом кормить, мыть, одевать и возвращать документы людям. Она была школой гражданского общества. Когда организация стала известнее, на ее просьбы стали откликаться дизайнеры и программисты, психологи и водители, шефы модных ресторанов и парикмахеры. Люди учились без команды сверху объединяться вокруг чужой беды. После 24 февраля этот навык никуда не исчез. Он понадобился для других задач.

Свердлин уехал из России и оставил «Ночлежку», чтобы его политическая позиция не уничтожила организацию. Он особенно подчеркивал: «Ночлежка» гораздо больше, чем Гриша Свердлин. Это профессиональная команда, сотни волонтеров, тысячи жертвователей и компании, бесплатно отдающие свои услуги. Уже без него организация открыла задуманные раньше ресторан «Вход с улицы» и приют для пожилых бездомных.

Опыт волонтерства и управления НКО оказался профессией, которая спасла эмигранта Свердлина. Умение собрать команду, найти деньги, организовать сотни людей, не ужаснуться тому, что помочь всем невозможно, а сосредоточиться на том, кто сейчас перед тобой, — ровно из этого вырос проект «Идите лесом». Это была благотворительность цифрового века, реализуемая одновременно «на земле» и в интернете. Человек физически бежит через границу, а десятки людей в разных странах прокладывают ему маршрут в мессенджерах, консультируют, ищут жилье и деньги. В книге есть, например, достойный экранизации история о взломе Реестра воинского учета — цифровое пространство становится таким же местом антивоенного сопротивления, как пограничный лес.

Большую часть бюджета «Идите лесом», пишет Свердлин, до сих пор составляют пожертвования российских эмигрантов; у соцсетей проекта больше 150 тысяч подписчиков. Люди уехали из России — и гражданское общество в каком-то смысле уехало вместе с ними. Наверное, поэтому «Пункт обогрева» — еще и одна из самых вдохновляющих книг для эмигранта, особенно для того, кто почти сдался. Книга о бездомных постепенно становится книгой человека, который сам потерял дом. И выясняется, что прежняя жизнь не обязательно кончается вместе с местом, где ты ее прожил. Можно потерять должность, страну, привычный круг и ощущение будущего, но сохранить способность быть нужным.

Свердлин не обещает, что теперь все будет хорошо. К концу книги он, наоборот, учится жить без оптимизма. Книга становится все тяжелее, а язык — легкий, быстрый, смешливый — отказывается тяжелеть вместе с ней. После напряженных глав о войне, уголовном преследовании, мобилизации и дезертирстве последнюю главу он называет «Как меня забанили на Порнхабе».  

В Барселоне, где теперь живет Свердлин, фонд Arrels (практически местная «Ночлежка») насчитал 1982 человека, спящих на улице. 35,3% бездомных, опрошенных фондом в 2025 году, еще недавно жили в собственной или съемной квартире. Чистая одежда, смартфон и палатка не означают, что человек неплохо устроился. Скорее, бездомность теперь не всегда определяется с первого взгляда. Человеку внутри палатки, возможно, нужна работа, возможно — медицинская помощь. Бездомные по-прежнему заслуживают сострадания и участия. И точно не зависти.