Русская история в жанре стендапа: разговор с Владимиром Раевским
Журналист Владимир Раевский, участвовавший в форуме «СловоНово» в 2022 году, отправляется в большой тур по Северной Америке с программой «Держава Несмеяна». Жанр своих выступлений он определяет как «исторический стендап». Борис Барабанов выяснил у Владимира Раевского, что смешного может быть в российской истории, а также расспросил о его недавнем сотрудничестве с Борисом Гребенщиковым и о любви к кофе.
— Что будет собой представлять ваш американский тур? Что вы везёте?
Полтора года назад мы с коллегами придумали наш «исторический стендап». Я всегда занимался исторической журналистикой, делал всякие исторические программы. И мне всегда казалось, что делать их смешными лучше, чем делать их грустными, тоскливыми или пафосными. И как-то мне всё больше и больше становилось ясно, что русская история — это бесконечный источник комедийных ситуаций и комедийных персонажей. Какой бы кровавой, какой бы жуткой она ни была, она, помимо прочего, ещё и смешная. Смеяться над собой, мне кажется, мы не привыкли, и над своей историей тоже. Что-то в этом есть такое общественно табуированное. Исторический стендап — это настоящий стендап со стендапером, то есть со мной, а также с микрофоном, с шутками, с панчами, с парадоксами и абсурдными сопоставлениями. Только всё про русскую историю. А поскольку я журналист, то я занимаюсь в этом стендапе, собственно, историческими расследованиями, работой с документами. Там нет ни одной выдуманной истории, ни одной выдуманной ситуации. Всё это маленькие расследования о русских правителях и об идиотских ситуациях, в которых они оказывались или в которые сами себя помещали. Мы работаем с источниками, с документами, с письмами, с записками, с приказами, с историческими хрониками, с летописями — и только так. И этого хватает, чтобы сделать представление смешным. Исторический стендап мы показали не менее 50 раз в разных городах. И теперь с этой программой я отправляюсь в Канаду и Соединённые Штаты и постараюсь её как-то ещё подкрутить к современным американским реалиям. Коих там теперь с избытком.
— В любом стендапе всегда есть контакт со зрителем. Это шутка, брошенная в зал, ожидание ответа от зала — будь то «похлопайте» или «ответьте на вопрос». Как у вас с этим дело обстоит?
В самом начале стендапа я задаю публике кое-какой вопрос… Ну ладно, я могу рассказать вам по секрету. Заодно, может быть, будущие зрители будут больше к этому готовы. Я прошу похлопать тех, у кого была какая-нибудь ужасная училка по истории или учитель истории, и рассказать, чего там было кринжового или просто смешного. У меня собралась уже целая коллекция таких историй. Мы про это болтаем. Людям всегда есть что рассказать. Даже чаще всего шутить не приходится в ответ, потому что они рассказывают такие истории — уши в трубочку сворачиваются. Мы болтаем и после концерта, тем более у нас же есть мерч — открытки, наклейки, а ещё — гравюры, отпечатанные гелиографическим способом. Мы воспроизвели одну гравюру XVII века, которая играет ключевую роль во всём стендапе. Мы повторили её высокой печатью на бумаге, очень похожей на оригинальную. И я это подписываю тем, кто хочет. В общем, есть вот такой контакт с публикой, от которого лично я очень много беру.
— Ваши зрители — это эмиграция, причём преимущественно старшего поколения. Многие из них учились ещё в советских школах. Назовите три самых больших лжи, три самых больших заблуждения из школьного курса истории.
Я бы не сказал, что приходят только эмигранты или только старшее поколение. Люди пенсионного возраста бывают, да. Но в основном это всё-таки люди от 30 до 40 лет. Иногда приходят прямо очень-очень молодые зрители, а иногда люди приходят с детьми и всегда спрашивают меня: нормально ли, если они придут с тринадцатилетним, с десятилетним человеком. Чему я лично очень рад. В общем, опыт у многих как раз не советский, а постсоветский.
Я сам учился в школе в девяностые годы, и я попал на самый удивительный период. Мой опыт взросления, превращения совсем ребёнка в молодого человека, пришёлся ровно на самое-самое свободное время. У нас не было ни идеологии, ни флага, ни гимна, ни президента, никакой патриотической программы, ни патриотических песен, ни хрена этого вообще не было. Это всё было до меня, в восьмидесятые годы, и вернулось после меня.
Я сам довольно критично отношусь к школьной программе по истории, и мне кажется, что главная её проблема — это то, что она, как любая хорошая пропаганда, смешивает правду с ложью. Хорошая примесь правды всегда делает пропаганду неотразимой. Участие СССР во Второй мировой войне — это что-то, что невозможно пропустить, что-то, что повлияло на каждого из нас, затронуло каждую семью. Но дальше в этот нарратив вмешиваются элементы неправды или гиперболизации. И из этого потом всего получаются всякие монстры.
— Когда вы общаетесь со зрителями, у вас есть задача развенчать какие-то иллюзии или стереотипы? Например, Пётр I — хороший или плохой? Или так нельзя ставить вопрос?
Ой, нет, я сам стараюсь такими категориями не мыслить. Самый главный стереотип, который я хочу развенчать: может ли русская история быть смешной? И дальше мы берём русских правителей по мере эскалации их кровавости или серьёзности. Смеяться над Брежневым все горазды. Он же герой тысячи анекдотов, ещё прижизненных. А попробуй найти что-то смешное в Сталине! А мы находим. А попробуй найти что-то смешное в Иване Грозном! А мы находим. И дальше мы идём по мере эскалации: чем более жёсткий персонаж, тем интереснее его переформатировать именно вот этим комедийным скальпелем.
— Ещё важная вещь в стендапе — это когда комик говорит самую ужасную фразу, самую шокирующую, самую матерную, которая всех оставляет просто с открытыми ртами. Что является в вашей программе этим шилом в задницу зрителю?
В самом начале стендапа у меня есть история про одного цесаревича, реально существовавшего в русской истории, который произносит отдельно и очень внятно слово «хуй». Я вообще стараюсь не использовать матерную лексику на сцене для того, чтобы лучше донести свою мысль. Но там это слово играет ровно ту роль, которую играет. И когда меня спрашивают, приходить ли с детьми, я говорю: «Стопудово, если ваш ребёнок готов два раза услышать отдельно произнесённое слово “хуй”». Больше там нет ни одного обсценного слова.
— У вас недавно был публичный диалог с Борисом Гребенщиковым в Лондоне по поводу его перевода «Упанишад». Как впечатление?
Вы знаете, я как раз очень много занимался раньше всеми этими паблик-токами. Как правило, эти публичные беседы крайне скучны. Обычно это какой-нибудь форум, все пытаются за 40 минут обсудить спасение мира от нищеты, войны и ненависти. За 40 минут высказываются пять спикеров.
Когда мы встречались с Борисом Борисовичем, перед нами тоже встала сложная проблема. Это как будто за час обсудить всю Библию. Поэтому я дал самому Гребенщикову возможность коротко объяснить, что это за книга — «Упанишады». Вот как будто он библиотекарь. И как должен звучать запрос от человека, который к нему пришёл, чтобы он посоветовал именно эту книжку?
А вообще интересно было увидеть его глазами эту картину: молодой, очень одарённый, англоязычный, в общем, интеллигентный студент, но живущий в советском Ленинграде шестидесятых-семидесятых годов. Откуда, блин, у него в жизни возьмутся «Упанишады»? И он рассказывал мне эти истории так, как только он умеет. Истории человека, рождённого в Советском Союзе, но антисоветского во всём — от музыки и текстов до внешности. Ну то есть ничего более антисоветского, чем БГ, представить себе невозможно. Как он, находясь в декорациях советского Ленинграда, контактировал со всеми этими американскими студентами, которые ему книжки подгоняли, с другими какими-то людьми, которые оказывались его единомышленниками? Как он находил себе эти книги, как читал их на английском… В общем, вот мне этот мир хотелось воссоздать на сцене, и это было потрясающе интересно, потому что, ну, от кого мы ещё услышим такое…
— Я знаю, что БГ не любит дубли, не любит повторяться. Другие такие встречи возможны?
Я думаю, что это была единственная встреча. Но клуб «Зима», который её проводил, отснял её и выпустит это видео. Для вечности. Мне кажется, произошёл действительно важный разговор. Не потому, что я такой важный, а потому, что тема была крутая и Борис Борисович говорил о том, о чём он нечасто разговаривает публично.
— В грядущем туре по США, помимо концертов и выступлений, вы будете ещё что-то своё снимать?
О да. Я в последнее время повадился разговаривать с людьми на улицах на камеру и задавать людям из разных мест одинаковые вопросы. Вот сейчас мы будем выпускать всякие новые форматы у меня в Instagram и TikTok, и там я один и тот же вопрос задаю грузинам, латышам, французам, испанцам и так далее. Так вот, интересно поговорить с людьми в разных штатах. Как они говорят об одном и том же в Вашингтоне, в Майами, что они думают в Нью-Йорке. А поскольку я буду ещё и в Канаде, то можно одни и те же вопросы позадавать канадцам и американцам.
И ещё я очень хочу посетить американские спешелти-кофейни. Я очень увлечён кофейной культурой и стараюсь везде выяснять, в чём её местная специфика.
Борис Барабанов для «СловоНово»
